В.З. Демьянков

О формализации прагматических свойств языка·

1. Введение: понятие «формализация» в языкознании. 1

2. Прагматика в функциональном подходе к формализации. 2

2.1. Репрезентационный и внерепрезентационный подходы.. 2

2.2. Концепция «поведенческого контекста» и интеракционизм.. 3

2.3. Детерминирующий и интерпретирующий подходы.. 4

3. Прагматическое значение. 5

4. Прагматические аспекты в формализованных теориях коммуникации. 6

Литература. 9

1. Введение: понятие «формализация» в языкознании

Как известно, термин формальный имеет несколько различных значений [Krabbe 1982]:

а) «соотнесенный с платоническими формами»,

б) «соотнесенный с формами языка»,

в) «относящийся к строгости в процедурном аспекте описания»,

г) «неэмпирический» и даже «нормирующий»,

д) «абстрактный» (ср. противопоставление «формальных» и «материальных» диалоговых систем логики).

В лингвистике становится уже общепринятым то представление о формализации, которое привязано к цели описания: задачей формализации признается обеспечение возможности выявить дефекты анализа с той же ясностью, что и его достоинства, поскольку «только в этом случае можно надеяться на эффективность в продолжающихся исследованиях» [D. Dowty 1979, с.322]. Немаловажную роль в этом играют нотационные приемы, с помощью которых в лингвистическом представлении высказываний скрытые свойства языка (как инструмента общения и мысли) даются в явном виде. Разумеется, все, что может быть выражено с помощью такой нотации, может быть переформулировано

-198-

и средствами «нормального», обыденного языка; однако формальные языки, представленные для результатов лингвистического исследования, позволяют увидеть пробелы в описании, не всегда сразу замеченные при обычном способе подачи материала (ср. [W. Downes 1977]). В частности, язык репрезентации позволяет систематическим образом (не прибегая каждый раз к специально придумываемым на данный случай поясняющим приемам) указать на отношения индивидов к употребляемым ими выражениям, к их конфигурациям, действиям и т.п. Среди прочего такой репрезентационный язык отражает и отношения между сущностями мира, которые тем самым становятся существенными компонентами описания отношений между человеком и употребляемыми выражениями языка [P. J. Hayes 1980, с.47].

Разумеется, при этом следует каждый раз учитывать то обстоятельство, что «формализм и систематичность являются типической чертой всякого мышления, направленного на готовый, так сказать, остановившийся объект» [Волошинов 1929, с.93]. Кроме того, формализация языка «есть нередко лишь выражение на языке различного рода формальных схем, и это выражение столько же оснований называть формальной моделью, сколько отражение в водной глади звезд – звездами» [Звегинцев 1976, с.301]. Однако столь же несомненно и то, что «процесс строгого, или даже формализованного изложения нередко, – а в современном языкознании это даже типичный случай, повторяет в очищенном и логически упорядоченном виде процедуру открытия зачастую неосознанную» [Ю.С.Степанов 1975, с.11]. Поэтому при формализации прагматических свойств языка и речи мы имеем дело с попыткой уложить в единую схему результаты предварительного рассмотрения речи в коммуникации (как в непосредственном устном общении, так и при опосредованном общении – в письменных формах коммуникации). Причем эта схема отражает и тот путь, которым исследователь приходит к открытию закономерностей в прагматике.

-199-

2. Прагматика в функциональном подходе к формализации

Противопоставление «структурного» и «функционального» подходов к представлению языковой структуры в рамках лингвистического описания далеко не ново. Еще Ш.Балли писал: «Есть ли у нас надежные критерии, чтобы судить о языках с точки зрения общения? Вряд ли, потому что ответ на этот вопрос предполагал бы, что нами просмотрена вся лингвистическая система под очень специальным углом зрения» [Балли 1932, с.396]. Противоположного взгляда придерживался А. Мартине, который считал, что «функционализм и структурализм не только не противоречат друг другу, но, напротив, предполагают друг друга» [Мартине 1946, с.438]. Действительно, «рассмотрение языка как структуры, или, точнее, как совокупности структур, является прямым следствием классификации языковых фактов, осуществленной на основе их функций» (там же). Согласуется с этим представлением и «принцип противоположности» Е. Куриловича, соотносящий функциональные и структурные свойства: функции языковых форм определяются объемом употребления этих форм. Поэтому и функция формы должна определяться в отношении к другим формам, употребляемым рядом с ней в данной семантической или синтаксической области» [Курилович 1946]. Исходя из того понятия функции, которое предполагает наличие цели у языкового выражения, Р.Якобсон [Р.Якобсон 1965] очертил задачу построения «целевой модели языка», т.е. модели, соотносящей средства и цели.

Функциональная лингвистика, таким образом, – это подход к анализу языковой структуры, в центре внимания которого – коммуникативная функция элементов структуры, а не только структурные отношения [P. Garvin 1963]. Иначе говоря, с самого своего зарождения функционализм имеет прагматическую направленность (не всегда, впрочем, отмечаемую его представителями). А именно, это то направление в формализации прагматики, которое исходит из употребления выражения в контексте и мотивации этого выражения, в конкретной его

-200-

(прагматической) интерпретации [Демьянков 1981]. Функционалистский взгляд совместим с любой формальной моделью синтаксиса семантики, что свидетельствует о его внеположенности указанным дисциплинам и отнесенности к «третьему измерению» – к прагматике. Следует различать следующие направления прагматики под указанным углом зрения:

а) репрезентационный подход в противоположность «внерепрезентационному»,

б) концепцию «поведенческого контекста» в противоположность «интеракционизму»,

в) детерминирующий подход в противоположность интерпретирующему.

2.1. Репрезентационный и внерепрезентационный подходы

Примером репрезентационного подхода является концепция функционализма М. Халлидея [Halliday 1970]; [Halliday 1978]; в ней функция языка определяется смысловым потенциалом выражения относительно возможных альтернатив выражения. Базовыми функциями М. Халлидей считает те, которые соответствуют главным направлениям в противопоставлении этих альтернатив, – это «идеационная», «межличностная» и текстовая функции. Идеационная функция связана с выражением содержания (идеи) – опыта говорящего, его восприятия внешнего мира. Идеационная функция определяет структуру восприятия действительности, формируя «способ рассмотрения объектов». Межличностная функция отражает задачу языкового выражения, связанную с установлением и поддержанием отношений (в частности, общения) между людьми: с выраженностью ролей в общении, включая сюда коммуникативные роли (говорящий, спрашивающий, отвечающий и т.п.). Эта же функция практически формирует и характеризует личностные свойства человека, познающего себя через познание своего места в языковом коллективе. Наконец, текстовая функция направлена на установление связей между языком и ситуациями его употребления, т.е. на то, что позволяет рассматривать тексты как связанные и ситуационно релевантные отрывки дискурса; эта

-201-

же функция позволяет читающему или слушающему отличить текст от произвольного набора предложений, в частности, установить отношения связанности между предложениями дискурса [Halliday, Hasan 1976].

В репрезентационной концепции полифункциональность языка отражается в языковой репрезентации, в частности, в синтаксическом и семантическом представлениях предложения. Все три основные функции имеют одинаковый статус: ни одна из них не считается исходной для остальных, и каждая из них представляет особый аспект семантической структуры предложения (а точнее – содержательной стороны, поскольку в ней отражено то, что удачнее называть прагматикой выражения). Так, идеационная функция представляет логические аспекты, а также «репрезентационные», когнитивные, фактические и т.п. Именно в ней противопоставляется переходное действие непереходному, в ней же формулируются структурные роли участников описываемых ситуаций, – все это в значительной степени приближается к формальному аппарату падежной грамматики Ч.Филлмора. Однако у Халлидея речь идет именно об отраженности функции в рамках репрезентации, – т.е. о проекции этой функции, а не о том, что она действительно составляет репрезентацию.

Итак, в репрезентационном подходе осуществляется проект интегрирования лингвистического исследования синтаксиса, семантики и прагматики языкового выражения с помощью понятия функции. Противоположный взгляд связан с гипотезой о том, что восприятие языковых выражений не приравнено перекодировке самой по себе (скажем, перекодировке смысла в поверхностную структуру и обратно), а организуется и направляется поведенческим контекстом, контекстом взаимодействия, универсально-психологическими факторами. Так [G.M. Green 1970], функционально-ориентированный подход рассматривает синтаксические правила («ограничения на допустимые синтаксические

-202-

структуры») и «сговор» этих правил как функции восприятия и стратегий восприятия. С этим подходом связаны надежды упростить грамматическое описание в рамках порождающей модели, отказавшись от таких синтаксических понятий (усложняющих модель в целом), как ограничения на деривацию, фильтры для поверхностных структур и т.п.

2.2. Концепция «поведенческого контекста» и интеракционизм

На это противопоставление указал Т. Бивер [T. G. Bever 1975, с.585-586]. В рамках первого подхода предполагается, что языковые структуры существуют в силу общих закономерностей, лежащих в основе употребления языка и, более того, в основе мышления. Интеракционный подход опирается, наоборот, на предположение о том, что не общие, а только некоторые специальные механизмы управляют формированием тех или иных аспектов языковой структуры. По Биверу, концепция поведенческого контекста настолько обща, что не позволяет реально предсказывать конкретные свойства грамматики языка (к представителям этого подхода Бивер относит А. Мартине, считающего синхронную грамматику языка научной фикцией, Г.К. Ципфа [G. K. Zipf 1949], который вообще не рассматривал грамматику в функциональной перспективе, и «когнитивную грамматику» Дж. Лакоффа и Х. Томпсона [Lakoff, Thompson 1975], считавших грамматику всего лишь «удобной абстракцией»). В интеракционистском же подходе (его придерживается Бивер и его сторонники) грамматика рассматривается как нечто реально существующее, а конкретные свойства грамматики объясняются как функции – производное поведенческих систем, с которыми грамматика взаимодействует. К таким видам поведения, которые объясняют грамматические свойства предложения, относятся:

а) усвоение языка, по Ч.Осгуду [C. E.Osgood 1980],

б) речепроизводство, по В.Ингве, [V. Yngve 1981] и

в) восприятие речи (работы самого Бивера в области

-203-

«стратегий восприятия»).

Так, запрет каких-либо поверхностных структур в рамках интеракционизма может быть объяснен либо через «неусваиваемость», либо через «неупотребимость» (т.е. случайность языкового узуса – в противоположность общему языковому механизму человека): первое объяснение должно в описании мотивироваться фундаментальными свойствами человеческой психики, а второе – конкретными условиями существования языка.

2.3. Детерминирующий и интерпретирующий подходы

В рамках функционалистского взгляда синтаксис можно представить как описание множества предложений конкретного языка и отношений между ними, а также правила выбора из числа семантически эквивалентных предложений, мотивирующие «прагматику выбора» высказываний [Sugioka, Faarlund 1980]. Иначе говоря, задача синтаксиса и семантики – в том, чтобы объяснять выбор альтернативных реализации поверхностной структуры через прагматические факторы. В «детерминистском» подходе это положение реализуется как констатация того, какие факультативные трансформации должны участвовать в получении реальных предложений, а каким трансформациям в конкретном контексте или в конкретной ситуации общения участвовать не следует. В «интерпретирующем» же подходе функционалистская констатация состоит в том, какие контексты и ситуации допускают данную форму предложения и в какой их интерпретации, а какие – нет (не относя это к ведению трансформационных правил, а скорее перенося центр тяжести на правила интерпретации высказывания в контексте) [Демьянков 1979а].

Один из возможных подходов к интерпретирующему функционализму представлен в работе [J. Heath 1978]; ее автор считает функционализм такой антитезой для трансформационной порождающей грамматики, которая:

1) уделяет особое внимание набору оппозиций в поверхностной структуре высказывания, а также соотнесенности этих оппозиций с различиями в семантическом

-204-

и прагматическом значениях;

2) рассматривает разрозненные ограничения (правила) одного формального компонента или субкомпонента описания как воплощение более общих ограничений, относящихся к системе языка в целом, многие системные ограничения вовлекают взаимодействия (в частности, импликативного характера) между различными формальными компонентами;

3) исследование систематических обобщений основывается на тщательном анализе функционирования каждой формальной единицы в ее взаимодействии с другими единицами различных компонентов; формальные универсалии могли бы быть логически выведены из чисто функциональных, в этом смысле, соображений;

4) всегда, когда это удается, мотивирует эмпирически получаемые обобщения, а не относит их к ведению «врожденного компонента».

Далее, в такой концепции предполагается, что реальные языки выполняют свои функции далеко не оптимальным путем (несмотря на неограниченность в принципе своих возможностей): многие языковые закономерности (в частности, в морфологии) с точки зрения функциональной не являются необходимыми.

С интерпретирующим же можно связать и тот взгляд, при котором грамматика рассматривается как «устройство», проницаемое для функций языка [T.G. Bever 1975]. Грамматика как исчисление должна обладать нотационными свойствами, позволяющими, когда это нужно, через понятие функции связывать между собой даже очень отдаленные, а с чисто грамматической точки зрения даже и несоположимые, элементы языковой системы.

Различия между детерминирующим и интерпретирующим подходами опираются, кроме прочего, на презумпции относительно того, насколько приемлемы не до конца формализуемые понятия. Так, по С. Куно [S. Kuno 1980 a], функционалисты (интерпретирующего толка) с подозрением должны относиться к обобщениям на синтаксическом уровне, если эти обобщения не связаны с явным внесинтаксическим объяснением: лучше иметь неформализованное,

-205-

но адекватное объяснение, чем формализованное, но функционально не прозрачное. К таким не до конца формализованным понятиям относятся: старая (предсказуемая) информация, новая (непредсказуемая) информация, тема, фокус и т.п., – недаром именно они находятся в центре внимания разнообразнейших функционалистских направлений.

3. Прагматическое значение

Это понятие можно определить как то значение, которое представляет отношение между носителем информации и его функцией, т.е. отношение между употреблением высказывания и его результатом [D. Nauta 1972, с.54]; поэтому каждая из языковых функций соответствует некоторому подтипу прагматического значения. Соответственно, выделяются три основных аспекта прагматического значения: а) информативный, или описательный, б) контролирующий (направляющий действия других) и в) эмотивный; они соответствуют индикативному, волевому и аффективному элементам значения в работе [G. Mannoury 1953]. Другое подразделение – на информацию, инструкцию и мотивацию [R. L.Ackoff 1960], определяемые, соответственно, как результат возможного выбора, осуществляемого получателем, как эффективность его действия и как оценка им возможных эффектов выбора.

Внутри прагматического значения, по Э. Дейвису [E. C. Davies 1979], можно выделить интеракционное и интерпретационное значения. Первое представляет собой область эффектов высказывания, «силы» высказывания [M. Dummett 1973, с.295-363]; [R. M. Hare 1971, с.22-24], иллокутивной силы [J. Searle 1969], включая в себя, кроме прочего, бюлеровскую «конативную функцию» языка [K.Bühler 1934], и некоторые из экспрессивных функций. Иногда к аспектам интеракционного значения относят и наклонение [E. Stenius 1967]. При этом имеют в виду следующие языковые формы: глагольные формы, обычно относимые к категории наклонения, вспомогательные модальные глаголы, порядок слов, интонацию, некоторые эксплицитно

-206-

перформативные глаголы, формы обращения, гонорифики и т.п. [E.C. Davies 1979, c.15]. Интерпретационное значение включает в себя смысл и референцию и покрывает ту область, которую Дж. Остин [J. Austin 1962] назвал «локуционным значением». Языковые формы, выражающие такое значение, включают падежные признаки, отношения переходности [Halliday 1967], число и денотацию лексических единиц.

Другое различение, также относимое к области прагматики – между детерминированным и не до конца детерминированным значениями [C. F. Feldman 1974, с.155]. Второе имеет место, когда нечто выражено в предложении явно, однако требует от интерпретатора логического вывода. Так, в предложении Даже Петру не нравятся пироги Мери имеются по меньшей мере два недоопределенных компонента значения у элемента даже – а) имеются люди (среди которых – Петр), которым пироги Мери не нравятся, и б) говорящий находит неожиданным тот факт, что эти пироги Петру не нравятся.

Наконец, третье противопоставление связывается с тем, насколько обычный смысл слов совпадает с реальным значением в реальном контексте речи и ее восприятия. Это реальное значение часто называют «переданным значением» и по-разному объясняют в различных формализациях прагматики. Так, в работе [Gordon, Lakoff 1971] оно объясняется тем, что реальное высказывание связывается с различными другими поверхностными структурами, для которых это значение является обычным и которые более точно выражают то же коммуникативное значение. Например, обычный смысл предложения Вы могли бы открыть окно? заключается в запросе информации о том, смог бы, если бы это было когда-либо необходимо, адресат вопроса произвести соответствующее действие; однако реальное, переданное значение этого предложения в обычном общении другое и совпадает с обычным значением такой поверхностной структуры: Откройте, пожалуйста, окно,

-208-

если это Вас не затруднит. В указанной работе связи между такими различными поверхностными структурами осуществляются в рамках формального аппарата «трансдеривационных ограничений», имеющих вид семантических постулатов общения (критику этого подхода см. [G. M.Green 1974 a]); вывод реального значения осуществляется на основании логической репрезентации предложения (в рамках предикатно-аргументной записи, в которую входят перформативные предикаты).

Другое объяснение этому дает М. Крессуэлл [M. Cresswell 1973, с.239]: он связывает получение переданного значения (синонимы: конверсационного значения; переносного значения; непрямого значения; метафорического значения; конверсационно подразумеваемого значения) таким образом, что сначала интерпретатор получает прямое (обычное) значение выражения, выявив глубинную структуру выражения, а затем (обнаружив, скажем, несоответствие такого значения контексту высказывания) просматривает различные ближайшие пропозиции, которые можно было бы считать переносным значением при данном буквальном.

Еще один способ объяснения [Benveniste 1966, с.277-285], расширенный в работе [B. d. Cornulier 1976, c.116-144] и модифицированный О.Дюкро [O. Ducrot 1980, с.551], связан с явлением делокутивности. Пусть А и В – формально близкие выражения, и В пусть является производным от А (в частном случае А и В могут быть материально идентичны, представляя собой два омонима). Пусть З A и З B – соответственно, их семантические значения. Тогда В рассматривается как делокутив от А в случае, если признается, что в сигнификации у В имеется «намек» (аллюзия) на некоторые речевые акты, совершаемые с помощью высказывания А (употребленного в значении ЗA), и если, кроме того, считается, что этот намек объясняет ту деривацию, которая ведет к В, исходя из А (при этом остается открытым вопрос, следует ли ограничить деривацию синхронными или диахроническими рамками;

-208-

скорее всего она относится к обоим аспектам). В частности, многочисленные глаголы, обозначающие акты речи, получаются делокутивным образом из тех формул речи с этими глаголами, которые составляют такие акты.

Наиболее распространенным аппаратом формализации для прагматического значения является теория импликатур П.Грайса [Grice 1975] и ее интерпретирующий вариант Дж.Серла [J.Searle 1975].

М.Бирвиш [M. Bierwisch 1979], пытаясь объяснить соотнесенность буквального значения с переносным (по Ф.Киферу, [F.Kiefer 1979], «небуквальное значение» удачнее называть «коммуникативным значением», поскольку оно может покрывать не только то, что у П.Грайса отнесено к конверсационному значению, но и некоторые конвенциональные аспекты значения), использует понятие «функция переноса». Это – общая функция, определяемая в рамках конкретной системы знаний; для этой функции исходными данными являются: а) буквальное значение конкретного экземпляра выражения (в конкретное время) и б) описание контекста актуализации (в это же конкретное время). Значение этой функции (при допущении, что каждый нейтральный контекст определяет ровно одно буквальное значение) – это переносное значение, представляющее собой минимальную логически связную (непротиворечивую) модификацию буквального значения. Таким образом, функция переноса оперирует не только чисто языковыми структурами, но и привлекает конкретную систему знаний, определяющую метафоризацию. В отличие от концепции Д. Гордона и Дж. Лакоффа [Gordon, Lakoff 1971] (в которой буквальное значение отождествляется с логической структурой непосредственно), в данной теории речь идет об актуализации буквального значения в конкретном контексте как исходном пункте переноса (а не о логической, структуре как основе для такого переноса).

-209-

4. Прагматические аспекты в формализованных теориях коммуникации

Моделирование коммуникации в рамках той или иной формальной модели (как чисто теоретической, так и обладающей практической направленностью) всегда связано с прагматическим аспектом, поскольку неизбежен взгляд на коммуникацию с точки зрения главного ее участника – человека (ведь формализацией занимается человек) и поскольку, по определению, прагматика трактует отношения между человеком и знаками, употребляемыми им в коммуникации.

Это видно уже из самих попыток определить термин «коммуникация»:

а) как «делание чего-либо общим» [J. Dewey 1938, с.46];

б) как «деятельность, состоящую в копировании репрезентаций» [D. M. MacKay 1969, с.182];

в) как возникновение общих означаемых (сигнификатов) в результате «производства знаков» [Ch. Morris 1946];

г) как процедуры, посредством которых одна сущность («механизм») воздействует на другую, – в частности, такие процедуры включают в себя те, с помощью которых один разум может влиять на другой посредством письменной или устной речи, с помощью музыки, зрелищ и, вообще, в результате собственно человеческого поведения [Shannon, Weaver 1949, с.3];

д) как передача сообщений, т.е. знаков («изготовленных» человеком), с помощью которых один разум может изменить контролируемый план действий другого, т.е. то, что непосредственно связано с целенаправленностью [R.L. Ackoff 1960], а в конечном счете с возможностью свободного выбора знаков.

«Производство знаков» – это одна из сторон коммуникации. К.Бюлер [K.Bühler 1933, с.26] связывал его с ситуационно-обусловленным взаимодействием людей (в его терминах с «кооперацией» – этот подход возрожден в концепции П.Грайса), требующим расширения горизонта общих для них восприятий: при коммуникации происходит расширение фондов восприятия и/или памяти. Между знаком и отправителем Бюлер устанавливал отношение выражения, между знаком и его получателем – отношение

-210-

отклика, между реальностью и знаком – отношение репрезентации; вся эта сложная конфигурация и определялась как «коммуникация» [K. Bühler 1934, с.28].

Как известно, в конце 50-х годов нашего столетия все большее распространение стала получать исследовательская парадигма «правил» (генеративизм – лишь одно из направлений в рамках этой парадигмы; теория речевых актов, как и многие концепции коммуникации, использующие метафору «игры» в формализации прагматики общения, также используют понятие «правила»). Так, коммуникацию стали определять как социальную функцию, обладающую такой организацией, которая описывается с помощью набора правил [C. Cherry 1966, с.6]: члены общения «сотрудничают», образуя некоторую «организацию». Структура этой «организации» задается с помощью набора правил, не меняющихся даже тогда, когда меняется состав участников общения. Обладая такой структурой, «организация» может быть в большей или меньшей степени приспособлена для целенаправленной кооперированной деятельности. По степени кооперированности различаются: а) «конверсация» (разговор) – кооперированная двусторонняя коммуникация, и б) некооперированная связь (например, одностороннее общение).

С прагматической стороной коммуникации, как с тем, что подчиняется правилам, связано и рассмотрение набора альтернатив выражения и свободы выбора. Так, коммуникацию определяют иногда как такой акт, который, сам по себе состоит в выборе в рамках мира означающих, исходя из которых и действует коммуникация. Коммуникация каждый раз выбирает одни означаемые, тем самым исключая другие [A. J.Greimas 1966, с.36]; поэтому коммуникация воплощает всегда только ограниченную свободу; ведь логически связный дискурс всегда подчинен нормам. Степень «раскрепощенности» (или, наоборот, строгости в следовании нормам) варьируется; на одном полюсе – шизофреническая речь, воплощающая экзальтированную свободу в

-211-

коммуникации и граничащая с отсутствием коммуникации, а на другом полюсе – такая регламентированность, которая делает сообщаемое совершенно неинформативным (в силу его полной предсказуемости) и граничит с отсутствием коммуникации.

Еще ярче выступает прагматический аспект, когда коммуникация рассматривается не как средство (скажем, для адекватного информирования), а как цель (сказать именно данное предложение, а не другое). В таком случае коммуникация, по Э.Уайзер [A. Weiser 1975], достигается двумя путями: а) с помощью «коммуникативных средств» и б) с помощью «уловок» («конверсационных уловок» или «хитростей»). С помощью первых говорящий стремится к тому, чтобы адресат правильно расценил намерения автора высказывания: это – «лобовая» подача замысла. К уловкам же прибегают, чтобы добиться своих целей, скрыв действенные цели. Такое различие можно провести в рамках не только чисто речевого, но и невербального общения; кроме того, в реальной коммуникация «лобовая» подача и уловки могут переплетаться друг с другом, что делает особенно затруднительным распутывание хитросплетений речи [A. Bennett 1976, с.45-46]. Действительно, коммуникативные средства делают возможным использование уловок, а эти уловки в свою очередь ограничивают возможности интерпретации и принятия тех решений, к которым по ходу общения приходят люди относительно того, какой способ интерпретировать высказывания друг друга следует предпочесть.

С другой стороны, коммуникация как средство (инструмент) – один из наиболее часто используемых ключей к формализации прагматики. Так, в концепции Х. Вайнриха [H. Weinrich 1974], [H.Weinrich 1976] общение рассматривается как предписание (о лингвистике коммуникации, инструкции и текста – сокращенно, о КИТ – лингвистике можно говорить тогда как о концепции предписаний): каждый знак, используемый в коммуникации, понимается как своего рода инструкция, отдаваемая говорящим слушающему

-212-

относительно того, как последний должен интерпретировать слова говорящего и как действовать. Лингвистическое описание при этом выглядит как набор императивных высказываний (между прочим, это обычный вид «предложений» в языках программирования). Реальное высказывание в общении расценивается как удачное или неудачное только в зависимости от того, смог ли слушающий выполнить переданное ему «предписание». Интерпретируют же текст, опираясь на макро-знаки, сигнализирующие о наличии данных, необходимых для понимания. Такой подход можно применить и к «ненормированным» видам коммуникации (в смысле работы [J. Allwood 1976]; см. также [J. Allwood 1977, с.13-15]), а именно, на анекдоты, саркастические высказывания, ложь, неискренность и т.п. (они, действительно, представляют собой частичное нарушение норм общения): в этих случаях совместность усилий – «кооперированность» сторон – не полная.

Знание языковой системы, в частности правил языка, – это только одна из предпосылок для языковой коммуникации [M. Bierwisch 1978, с.84], причем не всегда самая существенная [G. M. Green 1982, с.45]; другая предпосылка состоит в наличии достаточно автоматизированных стратегий и механизмов производства и переработки выражений, построенных в согласии с этой системой [M. Bierwisch 1978], – что не может быть сведено исключительно к языковому знанию. Кроме того, следует различать информационную коммуникацию, – в результате ее у участников общения появляются новые мысли и мнения (описываемые о помощью аппарата пропозиций в логике), – и «сказывание», т.е. экспонирование фактов или структуры своего образа мыслей с целью передать пропозиционные установки партнеру по коммуникации [H.-N. Castañeda 1977, с.125]. Эти две оси противопоставления лежат в различных «измерениях» прагматического значения.

Однако не следует, тем не менее, абсолютизировать роль наличного знания при прагматическом интерпретировании высказывания в коммуникации. Так, показывая, что нормальная

-213-

коммуникация не состоит в кодировании и декодировании общих пропозиций (в противоположность стандартной модели коммуникации, лежащей в рамках «информационно-поисковой парадигмы» языка, см. [B.Karpatschof 1982]) посредством «улавливания знаний», Д.Каплан [D. Kaplan 1978, с.242] отвергает взгляд, согласно которому одни лишь контекстные признаки высказывания могут помочь при понимании значения сказанного: опознавая уже известное, сопоставляя сообщения с хранимыми образцами-стандартами, мы и узнаем новое. По этой же оси – «знание – незнание» – лежит и разграничение удачного и неудачного общения [D.Viehweger 1979, с.87]: успешность коммуникации гарантирована, когда общающиеся стороны в конкретном контексте обладают одним и тем же набором прагматических презумпций, который оказывает решающее влияние на формулировку высказываний, а тем самым и на их интерпретацию (см. также [Демьянков 1979а]).

В последние годы в лингвистических исследованиях прагматики коммуникации все больше внимания уделяется социальным аспектам. Так, по Э. Парре [H. Parret 1980 a, с.59], коммуникация – это «один из модусов», с помощью которых можно войти в самую глубь отношений, существующих в общественной жизни». Л. Апостел, сторонник «праксеологического» подхода, считает коммуникацию, «главным образом, социальным взаимодействием» [L. Apostel 1980, с.215], сводимым к информированию, приказу, запросу и экспрессии в их различных сочетаниях, причем речевые проявления всех этих типов происходят с помощью перформативов (ср. [Åqvist 1972]).

Другое направление социологической формализации прагматики связано с этнометодологическим анализом повествовательной речи [Dittmar, Wildgen 1980]; в нем предполагается, что системность и социальность коммуникации находятся в тесных взаимодополняющих отношениях. Речевое общение подчиняется правилам, в синхронном аспекте образующим систему четко проявленных взаимозависимостей. Эта система у каждого индивида своя (унифицированная система – не более чем научная

-214-

фикция, как считают представители данного направления), однако в реальных эпизодах общения индивидуальные системы проявлены так, как если бы для всех членов социума имелась одна общая система правил. Это можно объяснить таким образом: чужие высказывания мы интерпретируем в рамках собственной системы, стремясь к конформности с гипотетической общей нормой (и предполагая то же стремление у наших партнеров по коммуникации). Это – еще одна возможная трактовка понятия «кооперированности» в общении.

В «процедурном» аспекте общение иногда формализуют как то, что представлено на следующих трех уровнях [Kallmeyer, Schütze 1976]:

а) организация разговора с помощью «схем разговора» («схема» понимается в том смысле, который принят в когнитивной психологии [У.Найссер 1976],

б) структура действия, организуемая «схемами действия»,

в) подача содержания, направляемая «схемами содержания». У.Квастхофф [U.Quasthoff 1979, с.122] отождествляет схемы действия и схемы содержания; см. также [Gülich 1981], [R. Rath 1981].

В интегрированной модели «речепроизводства» коммуникация, по [V.Zammuner 1981, с.4], обладает следующими свойствами. Она часто бывает удачной уже в силу того, что и невербальной и вербальной коммуникацией можно пользоваться одновременно по ходу основного сообщения. Анализ речепроизводства должен поэтому отражать все релевантные элементы контекста, гарантирующие устранение неоднозначности референции (например, то свойство ситуации, что и говорящий Г, и слушающий С находятся непосредственно рядом). Язык общения (а точнее, некоторая специальная разновидность языка) должен быть известен собеседникам. Языковые действия прагматически мотивированы, однако путь, ведущий от целей к их осуществлению, не всегда прямолинеен, – поэтому языковое действие должно быть запланировано в соответствии с целями Г.

Нередок поэтому случай, когда между буквальным значением и значением высказывания в его замысле нет тождества, –

-215-

вот почему проблемой становится установление тех типов владения языком и речью у Г, которые позволяют ему достигать своих целей. Необходимым типом такого знания является не только владение грамматикой, но и знания структуры этой грамматики как системы альтернатив. Еще один тип необходимого знания связан с владением адекватным поведением, что включает в себя множество специальных переменных. Для совершения осмысленных языковых действий Г должен знать, каковы отношения между событиями и объектами внешнего мира. Высказывания модифицируют тот контекст, в котором производятся, тем самым определяя и релевантные для С аспекты контекста, а поэтому языковые действия Г ограничивают спектр возможных ответных действий у С: если С согласен «признать» (легитимизировать) факт появления предложения П, то он обязан уместным образом реагировать на те языковые действия Г, которые конституируются этим П. Это как раз и представляет собой подчинение правилам разговора, общим для Г и С. Высказывание создает универсум дискурса, который может привести к довольно сильным изменениям в том контексте, который к текущему моменту общения уже определен предшествующими языковыми действиями. Уже в силу самого общения участники коммуникации обязаны следовать, по крайней мере, некоторым из путей, «пролагаемым» высказыванием или последовательностью высказываний.

Языковая коммуникация состоит в «пропозиционализировании» знания, хранимого не только в речевой, но и в неречевой форме [W. Chafe 1977], – поэтому она представляет собой попытку создать различные по сложности «мысленные пространства» в слушающем С [V. Zammuner 1981, с.95], включающие в себя весьма различные и внутренне неоднородные элементы и их взаимоотношения.

-216-

Литература (С.216-222)

Балли Ш.

1932

Общая лингвистика и вопросы французского языка /Пер. с фр. – М.: Изд-во иностр. литературы, 1955.

Волошинов В.Н.

1929

Марксизм и философия языка: Основные проблемы социологического метода в науке о языке. – Л.: Прибой, 1929.

Демьянков В.З.

1979а

Формализация и интерпретация в семантике и синтаксисе (по материалам американской и английской лингвистики) // ИАНСЛЯ, 1979. Т.39. № 3. С.261-269.

Демьянков В.З.

1981

Прагматические основы интерпретации высказывания // ИАНСЛЯ, 1981. Т.40. № 4. С.368-377.

Звегинцев В.А.

1976

Предложение и его отношение к языку и речи. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 1976.

Курилович Е.

1946

Эргативность и стадиальность в языке // ИАНСЛЯ 1946. Т.5. С.387-394. Переп. // Е. Курилович Курилович Очерки по лингвистике: Сборник статей. – М.: ИЛ, 1962. 122-133.

Мартине А.

1946

О книге «Основы лингвистической теории» Луи Ельмслева // НвЛ. – М.: ИЛ, 1960. Вып.1. С.437-462.

Найссер У.

1976

Познание и реальность: Смысл и принципы когнитивной психологии /Пер. с англ. – М.: Прогресс 1981.

Степанов Ю.С.

1975

Методы и принципы современной лингвистики. – М.: Наука, 1975.

Якобсон Р.

1965

Разработка целевой модели языка в европейской лингвистике в период между двумя войнами // НвЛ. М.: Прогресс, 1965. Вып .4. С .372-377.

Åqvist L.

1972

Performatives and verifiability by the use of language. – Uppsala: Uppsala univ., 1972.

Ackoff R.

1960

Systems, organizations and interdisciplinary research // Soc. for general systems, Ann Arbor, 1960, vol.5, № 1, p.1-8.

Allwood J .

1976

Linguistic communication as action and cooperation. – Gothenburg: U. of Göteborg, Dept. of Linguistics, 1976.

Allwood J.

1977

Negation and the strength of presuppositios, or There is more to speaking than words // :. Dahl ed. Logic, pragmatics and grammar. – Lund: U. of Göteborg, Dept. of linguistics, 1977. 11-52.

Apostel L.

1980

Pragmatique praxéologique: Communication et action // H. Parret ed. Le langage en contexte: Études philosophiques et linguistiques de pragmatique. – A.: Benjamins, 1980. 193-315.

Austin J.L.

1962

How to do things with words: (The William James lectures delivered at Harvard University). – O.: Clarendon, 1962.

Bennett A.

1976

Strategies and counter strategies in the use of yes-no questions in discourse // BLS 1976, v.2, 36-47.

Benveniste E.

1966

Problèmes de linguistique générale: Vol.1. – P.: Gallimard, 1966.

Bever T.G.

1975

Functional explanations require independently motivated functional theories // R.E. Grossman ed. Papers from the parasession on functionalism. – Chicago (Illinois): CLS, 1975. 580-609.

Bierwisch M.

1978

Struktur und Funktion von Varianten im Sprachsystem // W. Motsch ed. Kontexte der Grammatiktheorie. – B.: Akademie, 1978. 81-130.

Bierwisch M.

1979

Wörtliche Bedeutung – eine pragmatische Gretchenfrage // Untersuchungen zum Verhältnis von Grammatik und Kommunikation (// LSt(A)), 1979, H.60, S.48-80. Auch // G. Grewendorf ed. Sprechakttheorie und Semantik. – F.M.: Suhrkamp, 1979. 119-148. Bedeutung; Theorie der

Bühler K.

1933

Die Axiomatik der Sprachwissenschaften // Kant-Studien 1933, Bd.38. S.19-90. – Neudruck: F.M.: Klostermann, 1969 – 2. durchges. Aufl.: 1976.

Bühler K.

1934

Sprachtheorie: Die Darstellungsfunktion der Sprache. – Jena: Fischer, 1934.

Castañeda H.-N.

1977

On the philosophical foundations of the theory of communication: Reference. Repr. // P.A. French, T.E.W.H.K. Ueding eds. Contemporary perspectives in the philosophy of language. – Minneapolis: U. of Minnesota, 1979. 125-146.

Chafe W.L.

1977

Creativity in verbalization and its implications for the nature of stored knowledge // R.O. Freedle ed. Discourse production and comprehension. – Norwood (N.J.): Ablex, 1977. 41-55.

Cherry C.

1966

On human communication: A review, a survey, and a criticism. – Cambr. (Mass.); L.: MIT, 1966. (1st ed-n: 1957) – xiv, 337 p. -(StCo; 91). – bb: 310-327.

Cornulier B. de

1976

La notion de dérivation délocutive // Rev.de_ling.romane, Lyon; Paris, 1976, t.40, № 157/160, p.116-144.

Cresswell M.J.

1973

Logics and languages. – L.: Methuen, 1973.

Davies E.C.

1979

On the semantics of syntax: Mood and condition in English. – Athlantic Highlands (N.J.): Humanities Press; L.: Croom Helm, 1979.

Dewey J.

1938

Logic – The theory of inquiry. – N.Y.: Holt a. comp, 1938.

Dittmar N., Wildgen W.

1980

Pragmatique psychosociale: Variation linguistique et contexte social // H. Parret éd. Le langage en contexte: Études philosophiques et linguistiques de pragmatique. – A.: Benjamins, 1980. 631-721.

Downes W.

1977

The imperative and pragmatics // JL 1977, v.13, 77-97.

Dowty D.R.

1979

Word meaning and Montague grammar: The semantics of verbs and times in generative semantics and in Montague's PTQ. – D.etc.: Reidel, 1979.

Ducrot O.

1980

Pragmatique linguistique: II. Essai d'application: MAIS – les allusions à l'énonciation – délocutifs, performatifs, discours indirect // H. Parret ed. Le langage en contexte: Études philosophiques et linguistiques de pragmatique. – A.: Benjamins, 1980. 487-576.

Dummett M.A.

1973

Frege: Philosophy of language. 2nd ed-n: 1981. – L.: Duckworth, 1973.

Feldman C.F.

1974

Pragmatic features of natural language // CLS 1974, v.10, 151-160.

Garvin P.L.

1963

Czechoslovakia // T.A. Sebeok ed. Current trends in linguistics: Soviet and East European linguistics. – The Hague: Mouton, 1963. Vol.1. 499-522.

Gordon D., Lakoff G.

1971

Conversational postulates // CLS, 1971, v.7: 63-85. (Also // P. Cole, J.L. Morgan eds. Speech acts. – N.Y. etc.: Acad. Press, 1975. 83-106.)

Green G.M.

1970

How abstract is deep structure // CLS 1970 v.6: 270-281.

Green G.M.

1974a

The function of form and the form of function // CLS 1974, v.10: 186-197.

Green G.M.

1982

Linguistics and the pragmatics of language use // Poetics 1982, v.11, N 1: 45-76.

Greimas A.J.

1966

Sémantique structurale: Recherche de méthode. – P.: Larousse, 1966.

Grice P.

1975

Logic and conversation // P. Cole, J.L. Morgan eds. Speech acts. – N.Y. etc.: Acad. Press, 1975. 41-58. (Also // P. Grice Grice P. Studies in the way of words. – Cambr. (Mass.); L.: Harvard UP, 1989. 22-40).

Gülich E.

1981

Dialogkonstitution in institutionell geregelter Kommunikation // P. Schröder, H. Steger eds. Dialogforschung. – Düsseldorf: Schwann, 1981. 418-456.

Halliday M.A.

1967

Notes on transitivity and theme in English // JL 1967, v.3: 37-81 (pt.1), 199-244 (pt.2).

Halliday M.A.

1970

Language structure and language function // J. Lyons ed. New horizons in linguistics. – Harmondsworth: Penguin, 1970. 140-165.

Halliday M.A.

1978

Language as social semiotic: The social interpretation of language and meaning. – L.: Edward Arnold, 1978.

Halliday M., Hasan R.

1976

Cohesion in English. – L.: Longman, 1976.

Hare R.

1971

Practical inferences. – L.: Macmillan, 1971.

Hayes P.

1980

The logic of frames // D. Metzing ed. Frame conceptions and text understanding. – B.; N.Y.: Gruyter, 1980. 46-61.

Heath J.

1978

Functional universals // BLS 1978, v.4: 86-95.

Kallmeyer W., Schütze F.

1976

Konversationsanalyse // StLk 1976, Bd.1: 1-28.

Kaplan D.

1978

Dthat // P. Cole ed. Pragmatics. – N.Y. etc.: Acad. Press, 1978. 221-243. Repr. // P.A. French, T.E.W.H.K. Ueding eds. Contemporary perspectives in the philosophy of language. – Minneapolis: U. of Minnesota, 1979. 383-400.

Karpatschof B.

1982

Artificial intelligence or artificial signification? // JPr 1982, v.6: 293-304.

Kiefer F.

1979

What do conversational maxims explain // LIn 1979, v.3: 57-74.

Krabbe E.C.W.

1982

Studies in dialogical logic. – Groningen: Rijksuniversiteit te Groningen.

Kuno S.

1980a

Functional syntax // E.A. Moravcsik, J.R. Wirth eds. Current approaches to syntax. N.Y. etc.: Acad. Press, 1980. 117-135.

Lakoff G., Thompson H.

1975

Introducing cognitive grammar // BLS 1975, v.1, 295-313.

MacKay D.

1969

Information, mechanism, and meaning. – Cambr. (Mass.): MIT, 1969.

Mannoury G.

1953

Polairpsychologische Begripssynthese. – Bussum: Kroonder, 1953.

Morris C.W.

1946

Signs, language and behavior. – N.Y.: Prentice-Hall, 1946.

Nauta D.J.

1972

The meaning of information. – The Hague; P.: Mouton, 1972.

Osgood C.E.

1980

Lectures on language performance. – N.Y. etc.: Springer, 1980.

Parret H.

1980a

Pragmatique philosophique et épistémologie de la pragmatique: Connaissance et contextualité // H. Parret ed. Le langage en contexte: Études philosophiques et linguistiques de pragmatique. – A.: Benjamins, 1980. 7-189.

Quasthoff U.M.

1979

Eine interaktive Funktion von Erzählungen // H. Soeffner ed. Interpretative Verfahren in den Sozial- und Textwissenschaften. – Stuttgart: Metzler, 1979. 104-126.

Rath R.

1981

Zur Legitimation und Einbettung von Erzählungen in Alltagsdialogen // P. Schröder, H. Steger eds. Dialogforschung. – Düsseldorf: Schwann, 1981. 265-286.

Searle J.R.

1969

Speech acts: An essay in the philosophy of language. – Cambr.: Cambr. UP, 1969.

Searle J.R.

1975

Indirect speech acts // P. Cole, J.L. Morgan eds. Speech acts. – N.Y. etc.: Acad. Press, 1975. 59-82.

Shannon C., Weaver W.

1949

The mathematical theory of communication. – Urbana: Univ. of Illinois press, 1949.

Stenius E.

1967

Mood and language game // Synthese 1967, v.17, 254-274.

Sugioka Y., Faarlund J.T.

1980

A functional explanation for the application and ordering of movement rules // CLS 1980, v.16, 311-322.

Viehweger D.

1979

Pragmatische Voraussetzungen, deskriptive und kommunikative Explizität von Texten // Untersuchungen zum Verhältnis von Grammatik und Kommunikation (// LSt(A), H.60). S.81-100.

Weinrich H.

1974

Zum Imperativ und Konjunktiv und zur Instruktions-Linguistik im Sprachunterricht // NS 1974, Bd.., 358-371. Repr. (modif.) // H. Weinrich Weinrich H. Sprache in Texten. – Stuttgart: Klett, 1976. 113-128.

Weinrich H.

1976

Sprache in Texten. – Stuttgart: Klett, 1976.

Weiser A.

1975

How to not answer a question: Purposive devices in conversational strategy // CLS 1975, v.11, 649-660.

Yngve V.H.

1981

The struggle for a theory of native speaker // F. Coulmas ed. A festschrift for native speaker. – The Hague: Mouton, 1981. 29-49.

Zammuner V.L.

1981

Speech production: Strategies in discourse planning: A theoretical and empirical enquiry. – Hamburg: Buske, 1981.

Zipf G.K.

1949

Human behavior and the principle of least effort: An introduction to human ecology. – Facsimile of 1949 ed-n. – N.Y.: Hafner, 1965.



· Электронная версия статьи: Демьянков В.З. О формализации прагматических свойств языка // Языковая деятельность в аспекте лингвистической прагматики. М.: ИНИОН АН СССР, 1984. С.197-222.